Американское кино · Иллюстрированное эссе
Расцвет немого Голливуда
1920–1928. Мир, которому хватало взгляда
Когда я начал открывать для себя американское кино двадцатых, больше всего удивляла его зрелость. Драматическая глубина, мастерство режиссуры, актёрская точность, размах постановок — всё это уже существовало. За знакомыми именами Чаплина и Китона обнаружился огромный мир, гораздо более разнообразный, чем обещало школьное представление о «старом немом кино».
Этот обзор посвящён американскому немому кино двадцатых годов — времени, когда экранный рассказ достиг удивительной выразительности. Мы остановимся на фильмах 1920–1928 годов, накануне окончательного перехода Голливуда к звуку.
От голодного бродяги до римской арены, от мечты о богатстве до солдатской воронки, от романтического взгляда до лица под маской — эти фильмы складываются в разговор о возможностях экранного рассказа. А за жанрами и сюжетами проступают люди, которые придали эпохе её лица.
На входе нас встречает «Малыш» Чаплина. Этот скриншот из коллекции задаёт масштаб, который будет важен и дальше: каким бы большим ни становилось зрелище, в его центре остаётся человек.
Нажмите на скриншот, чтобы раскрыть его на весь экран. В просмотрщике доступен и исходный размер 1:1.
01 / Фильмы
Смех на краю пропасти
Башмак на обед, циферблат над улицей, паровоз, который нельзя остановить. Три знакомых образа — и три разных способа превратить опасность в комедию. Здесь уже есть всё: точность ритма, драматургия движения и герой, за которого переживаешь всерьёз.
Золотая лихорадка
Чаплин отправляет своего маленького героя в огромный, холодный мир. Голод превращается в церемонный обед с варёным башмаком, а мечта о любви — в танец булочек. Смешно здесь именно потому, что человек отчаянно старается сохранить достоинство там, где для него почти не осталось места.
Наконец в безопасности!
Гарольд Ллойд карабкается вверх буквально и социально: скромному служащему хочется казаться человеком, который уже добился успеха. Знаменитые часы делают эту мечту зримой. Каждый новый этаж даёт повод рассмеяться — и заставляет сильнее вцепиться в кресло.
Генерал
У Китона комедия приобретает размах приключенческого эпоса. Рельсы, шпалы, колёса и человеческое тело оказываются частями одной сложной машины. Невозмутимость героя особенно выразительна рядом с этим непрерывным движением: он будто занят практической задачей, пока вокруг разворачивается катастрофа.
02 / Фильмы
Приключение как радость движения
В четырёх фильмах с Дугласом Фэрбенксом особенно хорошо видно, как многоликим могло быть развлекательное кино. Маска, средневековый замок, сказочный город и пиратский корабль задают разные миры. Их объединяет герой, которому мало просто стоять в кадре.
Знак Зорро
Двойная жизнь героя строится на контрасте манер: изнеженная светская фигура и стремительный защитник в маске. Фэрбенкс меняет не только костюм, но и сам способ занимать пространство. Комическое притворство оказывается столь же важным, как шпага.
Робин Гуд
Здесь приключение разрастается до рыцарского зрелища. Монументальные стены и огромные пространства двора подчёркивают масштаб, но взгляд всё равно ищет подвижную фигуру Фэрбенкса. Архитектура становится площадкой для действия, а не просто дорогим фоном.
Багдадский вор
У сказки свои законы тяжести. Огромные декорации, чудеса и акробатическая пластика героя создают мир, в котором желание кажется способным преодолеть любое препятствие. В этой условности есть особое удовольствие: фильм предлагает поверить в невозможное и наслаждается каждым новым превращением.
Чёрный пират
Море, паруса и абордаж меняют ритм приключения, а двухцветный Technicolor добавляет ему живописную фактуру. Приглушённые краски этого фильма особенно хорошо разрушают привычку представлять весь немой кинематограф одинаково чёрно-белым. Цвет здесь принадлежит самой постановке, а не поздней раскраске.
03 / Фильмы
Масштаб, который ощущаешь телом
Исторический эпос
Бен-Гур: история Христа
В «Бен-Гуре» история отдельного человека помещена внутрь огромного мира: римская власть, рабство, месть и религиозное предание соседствуют с морским сражением и гонкой колесниц. Рамон Новарро должен оставаться центром этой истории, даже когда экран заполняют толпы и архитектура.
Гонка впечатляет не только количеством участников. Монтаж превращает круговое движение в нарастающее столкновение воль: колесо, лицо, поводья, опасное сближение. Общий план даёт ощутить пространство, крупный возвращает к человеку. Уже в 1925 году большое зрелище умело быть точным и напряжённым.
04 / Фильмы
Война: земля и небо
После радости приключения — движение, из которого исчезает свобода. Два фильма о Первой мировой войне по-разному соединяют масштаб постановки с уязвимостью отдельного человека.
Большой парад
Видор даёт зрителю время привязаться к героям: познакомиться с их привычками, дружбой, влюблённостью. Поэтому война воспринимается как вторжение в уже знакомую жизнь. На скриншоте с солдатами в воронке особенно заметно, как тесно людям внутри огромного пространства сражения. Военная драма здесь измеряется ценой, которую платит человек.
Крылья
«Крылья» переводят войну в воздух, где красота полёта соседствует с невозможностью укрыться. Любовное соперничество, дружба и воздушный бой существуют в одной истории. В 1929 году фильм получил награду Outstanding Picture на первой церемонии Академии — ту, которую сегодня считают первым «Оскаром» за лучший фильм.
05 / Фильмы
Деньги, которые заполняют всю жизнь
Психологическая драма
Алчность
У Штрогейма разрушение начинается с самой обыденной мечты: получить деньги и наконец устроить жизнь. Выигрыш Трины, напротив, превращает брак и дружбу в отношения собственности. Вещи, комнаты, жесты приобретают неприятную плотность; от этого мира трудно отстраниться.
В образе Зазу Питтс особенно страшно постепенное сужение внутреннего мира. Человеку всё меньше нужно от жизни — кроме того, что уже стало его навязчивой идеей. История самого фильма тоже связана с утратой: до проката «Алчность» была радикально сокращена. Поздние реконструкции помогают представить потерянные эпизоды, но не возвращают утраченную авторскую версию целиком.
06 / Фильмы
Один человек среди миллионов
Психологическая драма
Толпа
После исключительных героев и огромных приключений Видор предлагает всмотреться в человека, который уверен в собственной исключительности, но живёт вполне обычной жизнью. Работа, брак, дети, повседневные разочарования — этого оказывается достаточно для большой трагедии и очень нежного кино.
Знаменитое пространство конторы, заполненное одинаковыми столами, превращает социальное положение в изображение. Но «Толпа» не даёт окончательно растворить героя в этой геометрии. Лица Джеймса Мюррея и Элинор Бордман возвращают ему неповторимость. Мир может считать человека одним из многих; камера способна увидеть именно его.
07 / Фильмы
Мир, увиденный изнутри чувства
Психологическая драма
Восход: песня двух людей
После немецких обзоров Мурнау становится естественным проводником в Голливуд. В «Восходе» простая история мужа и жены вмещает искушение, страх, вину и возможность заново увидеть близкого человека. Джордж О’Брайен и Джанет Гейнор играют так, что даже расстояние между их фигурами кажется частью разговора.
Деревня и город здесь меняются вместе с душевным состоянием героев. Камера, свет и наложения изображений позволяют почувствовать, как реальное пространство становится воспоминанием, соблазном или надеждой. «Восход» уже выходил с синхронизированной музыкой и эффектами, но его рассказ по-прежнему строится на изображении. Граница между немым и звуковым кино проходила и внутри самих фильмов.
08 / Фильмы
Когда крупный план становится признанием
Романтическая мелодрама
Плоть и дьявол
Любовный треугольник легко пересказать несколькими предложениями. Гораздо труднее пересказать то, что происходит между Гретой Гарбо и Джоном Гилбертом в кадре: задержку взгляда, поворот головы, почти неподвижное ожидание прикосновения. Сюжет даёт повод, а актёры создают притяжение.
Такое кино полезно вспомнить всякий раз, когда немую игру представляют исключительно преувеличенным жестом. Здесь выразительность может быть предельно сдержанной. Свет, близость камеры и лицо Гарбо позволяют мелодраме говорить о желании без объясняющего диалога.
09 / Фильмы
Лицо под маской
Хоррор
Призрак оперы
Оперный театр устроен как два мира: праздничное пространство зрелища и скрытая жизнь под ним. Лон Чейни соединяет их фигурой Призрака — человека, чьё желание быть любимым становится угрозой для другого. Маска обещает тайну, её снятие превращается в самостоятельное событие.
Но впечатление не исчерпывается гримом. Поза, напряжение рук, неподвижность перед резким движением дают чудовищу характер. На скриншотах рядом оказываются разные облики персонажа, и особенно ясно видно, сколько выразительных средств работает ещё до того, как зритель узнаёт лицо под маской.
10 / Фильмы
Обаяние, которому не нужны объяснения
Романтическая комедия
Это
После трагедий и ночных кошмаров — город, работа, флирт и энергия Клары Боу. Продавщица Бетти Лу хочет любви и не собирается смиренно ждать, пока её заметят. В истории есть социальная дистанция, недоразумения и условности романтической сказки, но героиня вносит в неё ощущение непосредственной жизни.
Загадочное «it» — то самое обаяние, которое трудно определить словами. Боу доказывает его существование взглядом, улыбкой, мгновенной сменой настроения. Эпоха умела быть не только величественной и трагической: она могла быть быстрой, дерзкой и очень молодой.
11 / Люди
Три мастера, три характера
Фильмы становятся ещё интереснее, когда начинаешь замечать устойчивый характер за меняющимися историями. Чаплин, Китон и Ллойд предлагают три разных ответа на столкновение человека с миром.
Чарльз Чаплин
Его герой умеет придать маленькому жесту значение целой биографии. За смешной походкой видны гордость, одиночество, потребность в тепле. Поэтому «Малыш», которым открывается этот обзор, так точно задаёт интонацию: комическое не отменяет боли, а делает человека ближе.
Бастер Китон
Невозмутимое лицо Китона не означает отсутствия чувств. Оно меняет способ, которым мы их считываем: внимание переходит на тело, паузу, соотношение человека и предмета. В галерее ролей повторяется собранность человека, который оценивает невозможную задачу и всё-таки берётся за неё.
Гарольд Ллойд
Очки, аккуратный костюм и уверенная улыбка делают Ллойда узнаваемым современным горожанином. Его персонаж верит, что сумеет добиться своего. Комедия возникает в зазоре между этой уверенностью и реальным положением дел — зазоре, в который легко помещается целый небоскрёб.
12 / Люди
Герой, превращение, притяжение
У экранной звезды могло быть очень разное лицо. Эти три актёра напоминают, насколько широким был диапазон мужских образов в немом Голливуде.
Дуглас Фэрбенкс
Смена костюмов не скрывает постоянства его героя. Зорро, Робин Гуд, багдадский вор и пират существуют в разных мирах, но во всех ощущается удовольствие от движения и собственной ловкости. В этой лёгкости — значительная часть притягательности Фэрбенкса.
Лон Чейни
Галерея Чейни почти спорит с самим понятием узнаваемой звезды. Меняются лицо, осанка, возраст, степень открытости зрителю. В «Призраке оперы» и «Неизвестном» телесная особенность становится частью драматургии. Его превращения интересны тем, какую внутреннюю жизнь он даёт каждому облику.
Рудольф Валентино
Валентино добавляет к этому ряду героя, чья сила заключается в притяжении. Взгляд, поза, костюм и дистанция до партнёрши становятся основой экранного образа. Рядом с Фэрбенксом и Чейни особенно заметно: зритель приходит в кино не только за действием или превращением, но и за самим присутствием человека на экране.
13 / Люди
Лица, в которых происходит история
Три актрисы — три способа сделать внутреннее движение видимым. Их соседство особенно убедительно опровергает представление о немом кино как об искусстве одних только широких жестов.
Грета Гарбо
Гарбо может удерживать внимание почти неподвижным лицом. Чувство словно остаётся частично скрытым, и зрителю хочется всмотреться ещё внимательнее. Её героини притягивают не только красотой, но и ощущением внутренней жизни, которую невозможно прочитать до конца.
Джанет Гейнор
У Гейнор иная выразительность: хрупкость, доверие, переход от страха к радости. В «Восходе» это помогает поверить в возможность нового начала. Её первая награда Академии за женскую роль была присуждена сразу за три фильма — «Седьмое небо», «Восход» и «Уличный ангел».
Лиллиан Гиш
Внешняя беззащитность Гиш обманчива: за ней часто стоит огромная сила сопротивления. В «Алой букве» и «Ветре» героиня сталкивается с давлением среды, которое можно почувствовать почти физически. Эти роли расширяют наш маршрут за пределы выбранных фильмов и оставляют желание продолжить знакомство с эпохой.
Унесённые ветром звука
После такого путешествия трудно не сожалеть о краткости этого расцвета. Кажется, кино только что научилось с невероятной свободой соединять движение, свет, монтаж и человеческое лицо — и уже должно было перестраиваться, искать другой ритм, заново учиться говорить с публикой.
История, конечно, не оборвалась в один вечер. Успех «Певца джаза» в 1927 году ускорил переход, но немые и звуковые формы ещё некоторое время сосуществовали. Немое кино и прежде сопровождалось музыкой, а фильмы вроде «Восхода» уже соединяли визуальный рассказ с записанным звуком. Чаплин продолжил развивать этот язык и в следующем десятилетии.
И всё же при взгляде из сегодняшнего дня остаётся чувство, будто этот недолгий расцвет был в мгновение ока унесён ветром звукового кино. Жаль не того, что экран заговорил. Жаль, что так быстро изменился мир, в котором столько умели сказать одним взглядом.
Коллекция позволяет возвращаться в него без спешки: ставить рядом разные фильмы, узнавать актёра за новым обликом, замечать переклички между комедией и драмой. Чем внимательнее смотришь, тем меньше в этих картинах музейной пыли — и тем больше живого кино.
Иллюстрации этого эссе собраны в коллекции, оформленной в flickollect. Если вам тоже хочется объединить фильмы, персонажей и изображения в собственной коллекции, начните с руководства по организации личной коллекции фильмов.
Иллюстрации — скриншоты из личной коллекции в flickollect. Постеры представляют разные издания и переиздания; даты в интерфейсе могут относиться к конкретному релизу. Наблюдения об образах и выразительности — авторское прочтение фильмов.
↑ К началу обзора