Кино разных стран · Иллюстрированное эссе
Немое кино без границ
Франция, Швеция, Великобритания, Япония и Китай: разные миры немого экрана
Лицо, поднятое к свету. Взгляд, в котором одновременно читаются страх, усталость и решимость. Начнём с Жанны д’Арк в исполнении Фальконетти: её переживания понятны без слов и сегодня. Расстояние в сто лет внезапно становится удивительно небольшим.
В предыдущих путешествиях по Голливуду, Германии и советскому кино мы увидели очень разные возможности немого экрана. Но на такой карте ещё слишком много белых пятен. Французские поиски формы, шведская психологическая драма, британское искусство тревоги, повседневный мир Японии и Китая придают ей новые измерения.
Перед нами маршрут по избранным фильмам коллекции. Здесь важна встреча с конкретными произведениями: исторический эпос соседствует с семейной комедией, мистическая история — с драмой городской бедности. Ни одному фильму не придётся отвечать за всю страну, а национальные школы не нужно выстраивать по местам.
Даты тоже выходят за пределы одного десятилетия: от «Возницы» 1921 года до Одзу и «Богини» 1934-го. Переход к звуку происходил с разной скоростью. По дороге мы ненадолго заглянем и в ранний звуковой «Золотой век», чтобы проследить, как Бунюэль продолжает поиск, начатый «Андалузским псом».
Нажмите на скриншот, чтобы раскрыть его на весь экран. В просмотрщике доступен и исходный размер 1:1.
01 / Фильмы
Франция: экрану становится тесно
Внутри одного национального кино могут существовать совершенно разные миры. Французскую часть нашего путешествия откроет фильм, которому мало привычного масштаба: история, толпа и движение здесь стремятся выйти за границы кадра.
Наполеон
У Абеля Ганса Наполеон появляется прежде всего как энергия. В снежной битве мальчиков уже угадывается будущая военная легенда; в движении толпы — сила, способная перевернуть историю. Альбер Дьедонне играет человека, который словно заранее видит своё место в этой истории. Фильм не столько проверяет миф о великом полководце, сколько с увлечением создаёт его.
Ганс ищет для этого мифа всё новые средства. Камера движется вместе с действием, монтаж ускоряется, несколько изображений могут возникать одновременно. Знаменитый финальный триптих раздвигает экран до трёх частей: они способны образовать панораму или вступить друг с другом в зрительный диалог. Размах здесь заложен в самой форме фильма.
Сегодня особенно поражает эта уверенность в возможностях кино. Ограничения техники становятся поводом для изобретательства. «Наполеон» показывает, как далеко немой экран мог уйти от неподвижного наблюдения за разыгранной сценой — к переживанию скорости, пространства и коллективного порыва.
02 / Фильмы
Франция: мир в одном лице
После размаха Ганса — почти предельное приближение. Для рассказа о человеке кино может охватить огромный мир, а может сосредоточиться на лице, от которого уже невозможно отвести взгляд.
Страсти Жанны д’Арк
Датчанин Карл Теодор Дрейер снимает во Франции историю её национальной героини. Уже это напоминает: страны на нашей карте обозначают места возникновения фильмов, но не замыкают талант внутри государственных границ. Здесь культурная встреча рождает один из самых напряжённых разговоров о вере, власти и человеческом одиночестве.
Жанну допрашивают. Вокруг неё — лица, готовые истолковать любое слово против неё самой. Дрейер дробит пространство, приближает судей и подсудимую, оставляет за ними светлые плоскости стен. Обычная уверенность зрителя в том, кто где находится, уступает ощущению давления. Крупный план становится местом столкновения.
И в центре — Фальконетти. Дрожание губ, усталость, слёзы, короткая вспышка надежды составляют жизнь, которую невозможно исчерпать пересказом сюжета. Надписи передают вопросы и ответы, но самое трудное происходит между ними. Немота экрана делает внимание к лицу почти неотступным: мы остаёмся рядом с человеком в минуту, когда ему не на кого опереться.
03 / Фильмы
Франция: когда логика перестаёт защищать
У Ганса изображение создаёт исторический миф, у Дрейера приближает человека. Бунюэль и Дали испытывают саму привычку зрителя искать объяснение. Вместо устойчивого мира возникает цепь встреч, желаний и тревожных превращений.
Андалузский пёс
Бритва, облако, глаз: уже первое сопоставление образов разрушает безопасную дистанцию между экраном и зрителем. Этот короткий фильм, созданный Бунюэлем вместе с Сальвадором Дали, действует с резкостью сна, который невозможно остановить усилием рассудка.
Монтаж соединяет вещи, которые не обязаны подчиняться бытовой причинности. Меняются время и обстоятельства, жест обещает одно и приводит к другому. Искать единственный ключ к каждому образу хочется, но такое объяснение обеднило бы опыт. Фильм позволяет почувствовать, как кино вызывает желание, отвращение и тревогу раньше, чем мы успеваем дать им названия.
Золотой век
В «Золотом веке» желание сталкивается с целым устройством благопристойного общества. Влюблённым мешают правила, церемонии и окружающие; привычный порядок всё чаще обнаруживает свою нелепость и жестокость. Бунюэля интересует, как легко приличие уживается с насилием.
Здесь мы ненадолго пересекаем границу немого кино: в картине есть музыка, шумы и немного произносимых реплик. Но её соседство с «Андалузским псом» важно. Оно показывает продолжение одного художественного поиска — доверия к неожиданному изображению и способности кино расшатывать очевидное. Звук становится ещё одним участником этого эксперимента.
04 / Фильмы
Швеция: призрак собственной жизни
Из парижского авангарда — в холодную новогоднюю ночь. Фантастическое здесь не отдаляет от повседневной боли: оно заставляет человека увидеть то, от чего он слишком долго отворачивался.
Возница
Согласно легенде, последний умерший в уходящем году должен стать возницей смерти. Виктор Шёстрём превращает этот страшный образ в историю Давида Хольма — человека, чья жестокость разрушает жизнь близких. Сам режиссёр играет главную роль, и его герой страшен прежде всего своей вполне земной способностью причинять боль.
Прозрачная повозка проходит сквозь материальный мир. Двойные экспозиции создают рядом с привычным пространством другое, но фильм не исчерпывается эффектом призрака. Возвращения в прошлое постепенно меняют наше понимание событий: история разворачивается как тяжёлое узнавание самого себя.
В основе лежит произведение Сельмы Лагерлёф. Шёстрём соединяет нравственную притчу с вниманием к бедности, болезни, разрушенной семье. Между мистикой и психологической драмой нет жёсткой стены. Именно здесь особенно ясно чувствуешь, что немое кино умело говорить о вине и надежде без упрощения человеческого характера.
05 / Фильмы
Великобритания: город учится подозревать
Туман скрывает лица, газеты разносят тревогу, незнакомец снимает комнату. Нескольких обстоятельств достаточно, чтобы обычный дом превратился в место, где каждый жест требует объяснения.
Жилец
В Лондоне происходят убийства молодых женщин. Появление замкнутого жильца в исполнении Айвора Новелло заставляет хозяев присматриваться к нему всё внимательнее. Хичкок строит напряжение на том, как рождается подозрение: увиденная деталь превращается в догадку, а догадка начинает казаться доказательством.
Режиссёр уже умеет заставить зрителя всматриваться. Потолок становится прозрачным, и мы видим шаги человека наверху — немой фильм находит зрительный эквивалент тревожного звука. Лестница, тень, движение руки приобретают значение, которого у них не было бы в спокойной обстановке.
В этой ранней картине узнаётся будущий Хичкок: опасность ошибочного обвинения, неустойчивость доверия, заразительность коллективного страха. Но интереснее всего смотреть «Жильца» как самостоятельную работу, в которой режиссёр уже с удовольствием управляет нашим вниманием. И временами делает нас соучастниками чужой подозрительности.
06 / Фильмы
Япония: большое кино повседневности
У Одзу меняется мера событий. Потеря работы, разочарование ребёнка, приезд бродячей труппы способны вместить целый мир. Эти фильмы сняты уже в 1930-е: история немого кино не заканчивается в один и тот же год для всех стран и режиссёров.
Токийский хор
Служащий заступается за коллегу и теряет работу. Дома его ждут жена, дети и вполне конкретные расходы. Одзу переводит нравственный поступок в повседневность: нужно объясняться, искать заработок, переживать неловкость перед теми, для кого ты должен оставаться опорой.
Комедия не исчезает, когда приходит беда. Она живёт в семейных столкновениях, воспоминаниях о школе, мелких затруднениях взрослого человека. За смешным постепенно обнаруживается вопрос о достоинстве: как сохранить уважение к себе, когда обстоятельства требуют уступить?
Родился-то я родился…
Два брата осваивают дворовую иерархию, спорят, дерутся и стараются стать главными. Но однажды они видят отца глазами посторонних: дома он авторитет, а рядом с начальником вынужден вести себя совсем иначе. Детское представление о справедливом устройстве мира даёт трещину.
Одзу смотрит на это открытие с юмором и сочувствием к обеим сторонам. Детская прямота сталкивается с зависимостью взрослого, которому надо кормить семью. Внешне небольшой конфликт оказывается болезненным уроком: любовь к человеку не избавляет от необходимости увидеть его слабость.
История плывущих водорослей
Бродячая театральная труппа приезжает в город, где у её руководителя остались прежняя связь и сын, не знающий правды о своём происхождении. За кулисами разворачивается история ревности, отцовства и слишком долго сохранявшейся тайны.
Мир представления соседствует с жизнью, которую трудно устроить по собственному сценарию. Одзу внимателен к людям, вынужденным всё время двигаться дальше, и к тем, кто остаётся ждать. Уже в этом немом фильме отношения между поколениями обретают ту глубину, к которой режиссёр будет возвращаться десятилетиями.
07 / Фильмы
Китай: достоинство под чужим взглядом
После семейных историй Одзу — ещё одна связь, которая держит человеческую жизнь: мать и ребёнок. В Шанхае У Юнгана эта близость существует под постоянным давлением улицы, бедности и общественного осуждения.
Богиня
Героиня Жуань Линъюй зарабатывает проституцией, чтобы растить сына. Название фильма звучит горько: за ним стоит и обозначение её занятия, и взгляд, возвращающий этой женщине достоинство. Для окружающих она прежде всего предмет осуждения; для ребёнка — самый близкий человек.
В игре Жуань Линъюй замечательна сдержанность. Меняются выражение глаз, посадка головы, характер движения — и становится видна граница между жизнью на улице и минутами рядом с сыном. Её героиня не превращается в отвлечённый символ страдания. Перед нами человек, который рассчитывает деньги, боится, сопротивляется и надеется.
Школа и возможность другого будущего для ребёнка становятся центром этой надежды. Фильм показывает, как общественное клеймо переходит с матери на сына, а материальная зависимость делает защиту почти невозможной. Здесь нет необходимости в громкой речи: достаточно сопоставить лицо женщины с тем, как смотрят на неё другие.
«Богиня» вышла в 1934 году и остаётся немой. Рядом с фильмами Одзу она помогает увидеть иной ритм перехода к звуку. Зрелость искусства не обязана совпадать с датой технической перемены: старый способ рассказывать ещё способен дать новое и поразительно точное изображение человека.
08 / Люди
Три режиссёра: всё только начинается
Бунюэль, Хичкок и Одзу очень разные, но их объединяет протяжённость пути. Начав в немую эпоху, каждый снимал ещё десятилетия и создал десятки картин. На этих страницах коллекции видны лишь первые остановки — начало знакомства с творчеством, которое не помещается в один период.
Луис Бунюэль
В «Андалузском псе» уже есть дерзость, которая не оставит Бунюэля и в зрелости. Его интересуют желания, которым общество назначает правила, и правила, под которыми скрывается произвол. Сюрреализм становится способом замечать странность привычной жизни.
Впереди будут Мексика, возвращения к испанским сюжетам, французские фильмы, «Виридиана», «Ангел-истребитель», «Скромное обаяние буржуазии». Между дебютом 1929 года и «Этим смутным объектом желания» 1977-го лежит почти полвека. Ранние опыты здесь открывают долгий разговор, в котором режиссёр ещё не раз изменит интонацию.
Альфред Хичкок
Хичкок умеет превратить внимание зрителя в часть действия. Мы замечаем предмет, следим за жестом, ждём того, чего персонаж ещё не знает. В «Жильце» уже важны и изображение опасности, и наша готовность поверить в неё.
Дальнейший путь пройдёт через британское звуковое кино и Голливуд — к «Окну во двор», «Головокружению», «Психо». Меняются масштаб производства, актёры и технологии, но остаётся интерес к тому, как взгляд рождает уверенность и как легко эта уверенность оказывается обманчивой. Немые фильмы позволяют наблюдать становление этого метода.
Ясудзиро Одзу
Ранний Одзу подвижнее и комедийнее того образа строгого мастера, который обычно возникает после «Токийской повести». Его дети упрямятся, взрослые теряются, достоинство проходит проверку самой обыкновенной жизнью. Однако внимание к отношениям уже поразительно точно.
От дебюта 1927 года до «Осеннего полудня» 1962-го Одзу будет возвращаться к семье, расставанию и смене поколений. В немых картинах видны первые формы этой работы. Небольшое событие постепенно меняет всё вокруг, и лишь спустя время становится понятно, насколько важным оно было.
Путешествие продолжается
После этих встреч остаётся ощущение огромного диапазона внимания. Ганс ищет движение истории, Дрейер удерживает нас перед лицом человека, Шёстрём исследует вину, Бунюэль тревожит сам порядок мысли. Хичкок заставляет подозревать, Одзу и У Юнган приближают к хрупким связям, на которых держится жизнь.
В этих произведениях чувствуется самостоятельная зрелость. Их создатели свободно распоряжаются ритмом, жестом, монтажом, светом и пространством — и требуют от сегодняшнего зрителя настоящего внимания. Разнообразие найденных решений делает любое короткое определение немого кино слишком тесным.
Иллюстрации этого эссе собраны в коллекции, оформленной в flickollect. Если вам тоже хочется объединить фильмы, персонажей и изображения в собственной коллекции, начните с руководства по организации личной коллекции фильмов.
Иллюстрации — скриншоты личной коллекции, оформленной в flickollect. Названия, рейтинги и состав коллекции отражают момент съёмки; на страницах режиссёров показана подборка, а не полная фильмография.
↑ К началу обзора